Светлана

 

Светлана закончила факультет вычислительной математики и кибернетики МГУ. Работает в Москве, обучается рисованию, ведет сетевой дневник_disaster. В общем, живет московской суетной жизнью.

* * * * * * * * *

 

 

Статья предоставлена: автором
Стаья опубликована: ЖЖ _disaster

Светлана

Золотая долина

1

В маленькой деревеньке посреди сибирской тайги живет моя бабушка. Это мамина мама, замечательная, добрая и симпатичная женщина с моим любимым именем Мария, для нас просто – бабушка Маруся. Когда я училась в школе, практически каждое лето мама отправлялась со мной в Сибирь – показать меня родне, посидеть с ними за столом, поговорить обо всем, ну и, естественно, чтобы я отдохнула на свежем воздухе, загорела и поправила здоровье на деревенском молоке.

Эти поездки, говоря школьным языком, научили меня любить природу. Некоторых людей. И находить общий язык с животными. После них я писала многотомные сочинения на тему "как я провела лето", и сочинения зачитывались перед всем классом. Что-то случилось там со мной в тайге.

После этого "что-то" я уже не смогла играть в командные игры на природе. Уминать гамбургеры и запивать морсом из термоса, сидя на пне. Валяться в купальнике на пляже, прикрыв голову шляпой.

Что-то случилось.

Я перестала относиться к природе как городской человек. Есть бутерброды с полукопченой колбасой "специальной", находясь посередине векового леса. Придумывать буриме, играть в слова перед зажженным костром. Как это любят в пионерлагерях.

Лес для меня – это клубок запахов, лет, красок, всех-всех измерений, причудливо сплетенных в структуру, которая сильнее и сложнее человека. Какие бы он интегралы не умел считать и каким бы умным не был. От корней деревьев, вверх по коре, к ветвям, где шумит ветер и видны кусочки неба..я вхожу в странное состояние, когда хочется то ли плакать, то ли дышать глубоко и просто впитывать окружающее, эту жизнь, которая из-за каждого ствола, из-под каждого листа, сотни лет..

А вы говорите – чтение стихов о любви на лесной поляне. Да не нужно стихов..это будет хуже. Одним словом, я пререстала относиться к лесу как к аппетитообразующей атмосфере для поедания сосисок. Вот.

А начиналось все с трехсуточного путешествия на поезде через пол-России. Когда лиственный лес сменяется Уральскими горами, потом степью, наконец, еловыми деревьями, которые перемежаются с лиственными перелесками. Кружка растворимого кофе возле замазанной копотью рамы, трогательные клюквинки на этой кружке; соседи, разгадывающие кроссворд, вокзалы крупных городов – Новосибирск, Свердловск, Омск. Через фирменные занавески поезда "Томич".

Еще маленькой я лежала на верхней полке и выводила ручкой на салфетке стихи:
— Солнце красным кругом // По путям бежит
— Что дальше придумать, мама?
— Ну как что? Путь через пролески // И поля лежит...

Так и ехали. В подростковом возрасте – растворимый кофе и зарисовки тех самых пролесков, полей и рядов столбиков на полях позавчерашних газет.

2

Когда поезд идет сквозь степь и душистые леса, хочется выйти в тамбур, открыть дверь, выпрыгнуть и убежать туда..

Во сне и правда убегала. За дверью оказывались места, выдернутые из самых разных кусочков жизни. Начиная с кучи подсолнухов и чужого огорода (стебельки ноги колят), через зловещие красные маки (опять под температурой живопись смотрела, хотя десять раз зарекалась) и заканчивая странной речкой с металлическим мостом над ней (а это вообще непонятно откуда).

Просыпалась под пиликанье будильника и уходила варить кофе, по пути к шкафу с туркой и принадлежностями вытряхивая из головы остатки чужеродных ощущений и красок.

Сны в моей голове – исключительно простого сюжета, все повторяется в разных вариациях, одна из – это как раз бегство в Сибирь, выпрыгивание с поезда, в общем, стремление куда-то в восточном направлении по непонятным дорогам. Да что толку говорить о них? Это как раз из области личного – как влюбленная подружка-одноклассница рассказывает тебе о том, как мальчик на нее посмотрел в коридоре, и "я вот так вот стою возле подоконника, а лестница справа, и тут он по лестнице проходит и я вот так вот поворачиваюсь, и мы случайно встречаемся глазами, о, как ты думаешь, это что-то означает или нет?". А ты сидишь и думаешь – вот сейчас она бумажку достанет и начнет рисовать схемку, где был подоконник, а где стояла она, а где проходил он, и для нее ничего дороже этого в жизни нет, по крайней мере на сегодняшний день, а для тебя это – ну, встреча возле лестницы в коридоре...Так и с выслушиванием чужих снов. Тут и реалистические рассказы порой едва терпишь, а романтические мечты..

Но это потом, я пока что – маленькая, в красных штанах и маечке, выданной мне мамой, хожу вдоль нашего вагона, выглядываю в окна и на поворотах могу даже заметить начало или хвост состава – так он изгибается. И цветы, научные названия которых я объявляю маме.

— Только что проехали – из семейства лилейных.

Мама раньше думала, я буду биологом, потому что на пикники я брала в лес книжку "растения СССР" и ходила с ней по поляне сопоставляла. И направляла она меня все больше на биофак, но отцово желание видеть во мне математика пересилило.

Я очень удивилась, когда узнала, что у моей радужной подружки такое же хобби – все семества, отряды и прочее она помнит, как раз то, что у меня давно вылетело из головы.Чем же она меня "зацепила"? Она похожа на меня. А по мне можно предполагать, что с ней станет. Потому что похожая расстановка сил в семье, проблемы похожие..Я вообще думаю, растительный справочник с разнообразными цветочками – это не только наше с подружкой..Может, кто-то еще из вас любил сличать "пасленовые" и читать о периодах цветения, зонах распространения и т.п.?

Но это не любовь к биологии. Просто интерес к окружающему миру, очень естественный для детей, делать из него выводы о будущей профессии, наверное, поспешно.

Пасленовые, лилейные...везет поезд через всю страну меня к любимой бабушке – пить молоко и поправлять здоровье.

Я могу рассказать о котятах, а также о прочей живности, о деревенском магазине, повидле в огромных пятилитровых жбанах, выгоне овец из крапивы, сенокосе и зайчатах, найденных в поле, а также по какому принципу бабушка называет всех своих животных.

3

Семейная поездка в Сибирь всегда сопряжена с кучей светских визитов.

Ладно, мы там с бабушкой тайком от мамы портвейн глазуньей закусываем, так мне еще предстоит, так сказать, официальная часть – меня продемонстрируют всей родне, будет застолье, разговоры о жизни, кто как устроился, кто кем работает, красненькое. С меня требуется просто спокойно сидеть рядом, накалывая на вилку кусочки тончайшей колбасной нарезки, и смотреть доброжелательно. "Красненькое" размечать по времени – я вообще пью мало, но тут могу под общий шумок да со скуки. Главное, не набраться и не стянуть всю колбасу с тарелки – надо, чтобы приличненько, чтобы что-то там осталось, а то еще обратят внимание и заохают "ой, проголодалась, бедняга, с дороги, а девочка-то твоя кушает с аппетитом, давай-ка мы ей пирожок достанем и салатика подложим".

Дорога и правда достойная – трое суток на поезде. После такой есть не хочется совсем, а земля под ногами ходит ходуном. Уже после уральских гор, когда выходишь в Новосибирске размяться и купить отварной картошки, асфальт под ногами ухается вверх-вниз. Угрызаешь что-то, раскачиваешься и смотришь под поезд – там из-под шпал пробиваются масенькие такие желтые цветы, картину дополняют болты проржавевшие, трещины в асфальте, чьи-то ноги в шлепках по ту сторону. Объявления "на пятую платформу прибыл..".

Продажа домашних беляшей. Рыжая собака, путающаяся под ногами бегущей на пятую платформу толпы. Девушка с маникюром прямо при продавщице кормит собаку только что купленным беляшом. Та, я вижу, обижается, но ничего не говорит, деньги же плачены.

На одной из остановок встретился поезд "Владивосток-Москва". Путешествие в шесть суток, наше по сравнению с ними еще ничего. Люди высыпали оттуда измученные, помятые, шурша тапками, пошли перекуривать и приобретать кулечки.

А на другой – поезд "Москва-Пекин". Тут началось что-то. Пятиминутная остановка. Из окон высовываются руки с вешалками, на которых развеваются халаты, трико, цветастые кофты. Туда бежит толпа. Быстрый обмен – купюра на вешалку с цветастеньким – и китайский поезд трогается. В течение часа осматриваются швы приобретенного и идет примерка. Вот тетенька в соседнем купе сняла старый цветастый халат и натянула на себя новый. Ну? – смотрит радостно. "Без изменений" – констатирую про себя я. А дяденька в другом купе не поддался ажиотажу – остался стоять возле поезда, купил ведро вишни и пустил кульки по всему вагону.

Люди уже подружились, и порой такие откровения можно слышать..А почему? Потому что сойдет где-то в степях, помашет рукой – и след его простыл.

Еще немножко про то, как поезда встречаются. Тот же Москва-Владивосток и Владивосток-Москва. Посередине пути. Однажды мы спрыгнули с поезда "Москва-Абакан" (Красноярский край) на полустанке в полночь. Сейчас поезд уйдет, мы перейдем через рельсы, а нас там уже с машиной поджидают. Поэтому мы стоим на маленьком кусочке земли, поросшем травой, сбоку от нашего поезда. С другого бока идет поезд Абакан-Москва. Мелькают зажженные окна, занавески, столики с газировкой. И наш тронулся. А мы посередине, на ленточке шириной два метра. Это ощущение я помню до сих пор, опасно, но завораживающе.. Потом была машина по холмам, маленькая кухня с ужином, ванная, настоящая, обклеенная плитками и с ковриком "под шкурку". Нормальная кровать, белый потолок. Тиканье часов и бессонница – потому что потолок опять качается, он прекратит это делать дня через два, постепенно, так, что этого даже не заметишь.

4

Вы, может быть, помните – я начинала летнюю серию о самом замечательном в мире человеке – моей бабушке Марусе. Давным-давно в юности моя мама сидела в ее доме, положив перед собой книжку, а рядом – горсть конфет "Буревестник". Или вела дневник. Или просто смотрелась в зеркало.

Но это только вечерами – иначе там некогда.

Мы сходили со старенького деревенского автобуса, оставлявшего за собой облако пыли, а когда оно рассеивалось и автобус, фыркнув на прощание, уезжал, к нам через огороды уже бежала бабушка.

Потому, что не отводила глаз от трассы, и, чуть заслышав, что загудело что-то там, вдалеке, сразу сорвалась с места..

После двух недель в полупустынной деревне, бывало, тоже, выпалывая сорняки, уловишь гул со стороны трассы и кричишь "Бабушка, автобус пошел!" – "Слышу, внучка, интересно, кого же нам сегодня он привез?" – через некоторое время – "Ты видела, он останавливался?" – "Вроде, проехал мимо" – "Ээ, совсем деревня обезлюдела, нежилая стала. Раньше многие сходили."

А тут дочь и внучка едут. Бабушка встречает нас, хватает огромную сумку, которую мы вдвоем едва несем, и зазывает в дом. "Положи, положи сумку, мы сами" – пугаемся мы, а она всю жизнь мешки таскала, ведра, у нее на руках мышцы вовсю, как у спортсмена, и сумка для нее легкая, как пушинка...

Бабушка на стол накрывает, расспрашивает, а я, маленькая, не хочу участвовать в разговоре взрослых – как доехали, успели ли встретиться с этой родней, эти – кем работают, появились ли внуки – сто лет ведь не видела..

Я срываюсь с места и бегу по двору – мне предстоит заново перезнакомиться со всеми животными, отметить изменения.

Куры. У всех обычные белые, у нас пестрые, разноцветные, что меня радует немеряно. Ходят по двору, камешки клюют. Предводитель остался тот же – Петя, "он у нас голосистый, внучка, я в суп такого не могу". У Пети в хвосте зеленое перо. Я и подкрасться, помнится, пыталась, чтобы заполучить, и гоняла Петю кругами по двору, чтобы он обронил – кое-что обронил, но то перья стандартные, а мне хотелось зеленое. "Ну как можно" – делал замечание дядька, если находился рядом – "ты его перед женами гоняешь, они на это посмотрят и слушаться его перестанут".

Этого же Петю он сам гнал с огорода, если тот прокрадывался туда и копал что-то лапой, да так, что прекрасный птичий хвост развевался и искрился на ветру. "Смотри, Светка, что делается" – раздавался голос с огорода, и оттуда вылетал квохчущий петух, а следом ошалевшие куры – "мало того, что он сам раскопал пол-огорода, так еще и девушек своих привел!" (слово там, для объективности, было другое, но я же тут культурное повествование веду)

Раньше у бабушки были утята. Она курице яйца подложила, и та насидела неожиданных деток. Утята были желтенькие и коричневые.
— Бабушка, а как утят зовут? – заглядывала я в окно ко взрослым, которые уже поставили на стол еды и за встречу по чуть-чуть разливали.
— Я еще не придумала, я же знала, что внучка приедет и придумает, – отвечала мне бабушка – иди с нами глазуньи хоть вымакай.
— Мама, пусть нормально поест ребенок.
— Да поест она, видишь, изучает все ходит, ей сейчас там интереснее.

Желтеньких утят назвали Ленами, коричневых – Олями. Две Оли и две Лены. Для них в землю по самые края был вкопан чугунный чан, наполнен водой, и они плескались там, а мама-курица пугливо звала их к себе, очень удивляясь, как они в воду лезут.

Мы тут с Димкой на новоселье из дома просили лишнюю подушку и одеяло, чтобы, если гости приедут, было на что их укладывать – мама написала, что уже запаковала нам "с Олями и Ленами" подушку. Это бабушка в свое время отписала мне осенью письмо – "я тебе, внучка, набила подушку с Олями и Ленами, они тебе привет передают". Я еще, наивная, радовалась очень, а мама говорила – "ой, Света, ну бабушка у тебя – это вообще" и вовсе смеялась в голос. "Старается она для тебя очень."

По доскам, лениво потягиваясь, шла новая какая-то кошка, с охоты появилась моя старая знакомая Мурка, которую я еще котенком гладила и в кукольные платья наряжала, опекала, а, когда она была совсем мелкой, пришлось даже раствором марганцовки ей глазки прокапать – не хотели открываться. Новая испугалась, а Мурка узнала меня – уже через две минуты запела, замурлыкала так, что простенькие черные пятнышки на спине начали вздыматься и опускаться. Вроде, черно-белая, обычная, но такая умница, уже старая, матерая.
— Пойдем, Мурочка, творожком покормлю – расчувствовалась я и потащила ее за обеденный стол в избу – бабушка, мы пришли, мы есть хотим!

5

Красавиц-кошек было у бабушки много, три штуки. Первая – многомудрая домашняя Мурка, вторая – дикая серенькая, миниатюрная, с белыми носочками – ее можно было изредка заметить идущей по забору ("заплоту" на самом деле, так их в деревне называют), ну и на ежевечернюю раздачу молока она забегала. Вылакивала свою тарелку быстро, добавки не просила, спасибо не говорила, погладить себя не давала и опять из избы на улицу.

Третья – как правило, Муркино потомство. Из уважения к этой старой хранительнице дома одного котенка оставляли, "пусть мамка с дочкой играется". Вот и бегало по двору что-то масенькое черно-белое, сбивало лапами травинки, крутилось под ногами.

Собственно, видеть их вместе можно было только вечером, после того, как бабушка подоит Рябину и принесет ведро молока в избу.

Рябина – спокойная корова, светлая, рога закручены венчиком вокруг головы. По рогам ее и отличали от Марты, практически идентичной расцветки.
— Ты Марту мою не видела? Опять гуляет где-то.
— А в крапиве что-то светлое, напротив дома X.
— Так это Рябина твоя.
— Опять она туда залезла? Ох, нехорошая такая, коза, я ей устрою сейчас, по зарослям бегать еще за ней, королевной.

Смотришь через десять минут – гонят Рябину домой:
— Пойдем-пойдем, красавица, пойдем, кормилица.
Та хвостом обмахивается и идет спокойненько так. Вообще, характер у нее был покладистый, добрый.
А по заплоту уже серая гуляка бежит, заметила, что "это большое" домой ведут, стало быть, ужин скоро.

Корова старая уже была. Еще когда мой братик был совсем мелкий, он выкликал ее, сидя на заборе:
— Рябушка! Рябушка!
А "р" не научился выговаривать, поэтому с соседних огородов поступали лукавые просьбы "еще позови коровку-то".

Позже Рябину продали, привели новую, бело-коричневую, вредноватую. Бабушка плакала.

Кошки Рябину уважали. Стояли втроем бок о бок и лакали из своих мисок наперегонки молоко. Дикая еще пыталась котенка сдвинуть, бабушка возмущалась "нет, ты посмотри, что делает", отводила котенка немного в сторону и наливала ему отдельную порцию.

Когда я мелкая была, какую-нибудь из кошек, воспользовавшись моментом, пыталась потягать за хвост.
— Света, не надо мучать ее, видишь, она в декрете, – упрекала меня бабушка.

Котят относили на болото. "А я им туда молочка каждый день ношу, они и живут там," – успокаивала меня бабушка – "не можем же мы десять штук дома держать." "А раздать?" – "Вот, у тети Зои своих сейчас полно.."
"А не боишься, что они одичают в болоте?" – "Но я же смотрю за ними."
Грустно. Котят бабушка собирала поутру и несла.
Последний раз, когда я в деревне гостила, она так же поступила, подхватила два котенка. Потом смотрю – возвращается через огороды. А в руках что-то мяучит.
— Я несу их, – рассказывает – и как расплачусь. Развернулась, обратно пошла. Мимо Марьиного дома прохожу, там как раз племянники из города приехали, играют...я им тихонечко котенка подкинула. Смотрю – нашли, радуются, в дом его понесли. А второй вот – пусть с нами живет, старая я уже стала, не смогла с ними ничего..

Потом тяжелая зима была, Мурка умерла то ли от старости, то ли от болезни какой-то кошачьей.
Вообще, в деревне по-другому относятся к этому:
— Ну, померла. Жалко была, такая умница была.
Просто "померла" и все, как факт – ну что ж поделать.
— И мы помрем, когда время придет.

— А может, так и надо относиться? – все думала я, – а то все что-то боятся, капли покупают, книжки читают.
— Вот она – мудрость простого народа – коментировал знакомый, когда услышал это.
Не знаю, "мудрость простого народа" – это такое затертое в учебниках словосочетание, может, его бабушка не поняла бы. Я еще оставлю эту тему на потом, там есть что рассказать.

А у тети Зои кошки выжили. От нее мне принесли апельсиновое такое чудо. Мягкий с пятнистыми трехцветными боками комочек. Хотели Лушей назвать, я сказала – Мурка.
У меня акварель тех времен сохранилась – материал самый простой, краски школьно-оформительские, но это даже неважно. Я ее рисовала, а она ворочалась во сне.

Но вот..котенка она принесла опять черно-белого. Все нахваливали, какая кошка красивая, дайте нам рыженьких потом, ан нет. Котенок был один, монохромный, плаксивый.
Они обитали на подстилке в бане, кошка оттуда постоянно убегала, чем вызывала нарекания бабушки.
Сколько раз наблюдала, как она ее обратно в баню несет и выговаривает ей:
— Ну что ты за мамка. Я тебе оставила твоего черно-белого, ты ж, если родила, смотреть за ним должна – а бегаешь абы куда. Он тебя зовет целыми днями. Нет, мамка ты плохая.

Я помню, когда в баню пошла волосы мыть, мне был выдан тазик холодной воды и тазик кипятка. Шампунь, свеча, спички. Ковшик, полотенце.
Стою я, значит, при хлипком освещении вымешиваю в ковше кипяток с холодной водой, а из угла такое тыр-тыр-тыр раздается. Я так боялась их ошпарить.
— Бабушка – кричу – забери семейство-то от меня, я не вижу ничего, свеча, мыльная пена..
— А, она там? Пришла-таки? Вот пусть лежит, пусть привыкает, как непросто матерью быть.

6

В духе прежнего повествования и продолжу. Длинный мой рассказ и правда затянулся на целое лето, а я многое еще могу рассказать. Или не рассказать, а тихонечко так проговорить себе под нос, вспомнить.

Осенью пахло уже в августе. Не то чтобы кардинально менялось что-то, зато в мелочах...Подует ветер – и зашевелится тайга, обступающая деревню, с нашей березы посыплются желтые листья. Холодно не было, но солнце стало ласковее. И такая тишина кругом...

Сейчас сижу за компьютером – кулер гудит. Внизу соседское унц-унц щекочет пятки. Со стороны балкона – проезжающие по улице машины.
А там от тишины уши закладывает. Непривычно, как будто случилось что-то тревожное. Нет – вот лес зашумел. Собака вышла из будки, гремя ошейником. Кошка мягко спрыгнула на доски и пошла по своим делам. Оса прилетела и начала виться вокруг забытой на лавке кружки, из которой утром пили сладкий чай.
На огороде лежат величественные кабачки, прикрытые мясистыми листьями. Собака пряник просит. И отпустить ее на прогулку. Зову бабушку – давай, мол, все равно сама отвяжется.

Собаку эту бабушка купила.
— Как купила? – удивилась я, – щенята/котята – это добро такое, пять рублей ведро, как говорят.
— А за рубль, в Городке.

До этого была белая лайка Мурик. Я помню, в три года шла по двору, вдруг налетел гигантский зверь, смел меня на землю, я долго ревела от пережитого. Дедушка умер – Мурик плакал во дворе, а скоро ушел вместе с хозяином.

Следующую собаку назвали Черный, его привез дядя из города. Черно-желтая дворняга, хитровато-простоватая. Я почему-то думала, это немецкая овчарка, и бабушке ходила объясняла, что Черный-то у нас породистый, оказывается.
— Хай будет овчарка, – отмахивалась от меня бабушка.
Когда Черный задавил нескольких цыплят, я продолжила разъяснительную работу:
— Ну у него порода такая, охотничья, не ругайся.
— Хай отучается от своей породы, – также невозмутимо сказала бабушка.
Новый "дед" выпорол его кнутом, Черный скулил, я не разговаривала с дедом и таскала собаке вареные картохи. А цыпленку выкопала могилку, похоронила и тоже грустила над могилкой. Потом перевязала два прута на манер креста и воткнула туда до тех пор, пока бабушка не увидела это безобразие и не заохала:
— Крестик, – говорит – не надо животному.

Ну а когда я приезжала в деревню последний раз, мне было лет шестнадцать, по двору носилась черная болонка, приобретенная за тот самый рубль в качестве сторожевой собаки.
— Ты ее, Мария, береги, очень эта собачка к людям привязчивая – сказали бабушке, когда она за ней ездила.
— Ты у нас прямо дама с собачкой теперь, – рассмеялась мама, когда увидела это чудо.
— А мне говорили – ну что ты, бабка, взяла себе на старость лет, дом она, что ли, будет сторожить? Пусть сторожит – говорю.

Большую цепь, на которой раньше сидели нормальных размеров собаки, убрали, и повязали веревочку.
Таким образом, у сторожевой болонки были – персональная будка, персональная алюминиевая миска, в которой теоретически можно было ее саму разместить, веревочка-поводок и, соответственно, ей был вверен двор.
Но на веревке Кукла сидеть отказывалась – выпутывалась и убегала вслед за бабушкой, вывалив язык.

— А мы с ней картошку к обеду копали, – рассказывала бабушка, возвращаясь с огорода, – я скребком землю рою, и она встала рядом маленько покидала передними лапами ее.
— Что ж она у тебя дом не сторожит?
— Ой-ой, сейчас я ее привяжу, – положив картошку и прихватив рукой Куклу, бабушка в который раз несла ее к будке.

А как они с апельсиновой кошкой из прошлой части дружили..
Бывало, кошка выползет во двор величественно отогреваться под солнцем, только лапу занесет, язык вывалит – мыть, значит, себя собирается – к ней уже бежит Кукла и сама начинает ее мыть. Кошке кажется, та больше беспорядка наводит, чем порядка, и она фыркает, но лапу откладывает на потом – все равно, думает, бесполезно сейчас красоту наводить.
Как только болонка отбегает, кошка некоторое время смотрит вдаль, что-то соображая, потом опять неуверенно приподнимает свою лапу и приступает к процедурам.

7

Каждый день после обеда в деревню привозили хлеб. Это происходило так.
К местному магазину подтягивались женщины, разговаривали, время от времени поглядывая на дорогу – не поднимется ли облако пыли, из которого вынырнет долгожданный фургончик. А, пока на дороге было пусто, можно было решить важные вопросы или просто узнать последние деревенские новости.
Деревня исчезала постепенно, буквально на моих глазах. В какой-то момент перестал работать магазин, хлеб стали ждать стоя возле дороги на том конце села, где еще оставались жители. Приежал все тот же фургончик со знакомым водителем, продавал тот же белый хлеб "кирпичиками" за пять рублей (или пять тысяч?) штука. Бабушки покупали по две-три булки и уносили по домам.
Корка белого хлеба съедалась сразу же. Мною. Мякотью обедали взрослые.
Корка второй буханки была уже не такой свежей, и я не претендовала. Ею занюхивали – ну конечно же, деревенский самогон, как без этого. Ну а остаток второй буханки уже подсыхал, к тому времени домой приносили еще пару "кирпичиков", и предыдущую горбушку дожевывал теленок Мартик, шумно при этом вздыхая.

Жаль, что некоторые вещи не удается совместить – например, кофе, который я пью по утрам, с тем деревенским молоком, скамейкой и кошкой, трущейся об ноги. Умную болонку Куклу с местной московской квартирой. Коробку профессиональной акварели с той тайгой, что шумела за огородами.
Да и хлеб в нашем центрально-черноземном районе был не в пример вкуснее тех беленьких кирпичиков, которые моментально разлетались на крошки.

У нас ведь как – обнаружит какая-нибудь бабка уголек, попавший в хлеб из формочки, в которой он пекся, сделает срез и отнесет в редакцию местной газеты. Там срез тщательно зафотографируют и разместят на первой полосе пятничной газеты – Марь Ванна, пенсионерка и одинокая женщина, купила хлеб и обнаружила ЭТО. Срез хлеба уже отправлен на экспертизу в областной центр. Результаты экспертизы – в следующем номере.

Репортаж будет красоваться рядом с не менее тревожным сообщением:
— В ночь с 31.08 по 01.09 на даче у Василия Петровича был выкопан картофель. Даже День знаний не смутил огородных вандалов!

— Эх, – думаю, – вот бы сюда наш хлеб. Взять и перенести. Или бабкам в назидание здешние кирпичики. Может, меньше будут по редакциям шастать.

С деревенским магазином связана одна смешная история. Я совершенно случайно выступила там как некий Павлик Морозов. Правда, смеялись все, включая саму бабушку. Но об этом – в следующей части.

8

Это было, кажется, в конце восьмидесятых – начале девяностых годов. Я была маленькой-премаленькой девочкой, пухленькой и аллергической. И мама в очередной раз привезла меня к бабушке поправлять здоровье.

Как привезла, так и началось – "почему ты не в купальнике, ты должна загорать, а ты опять под навесом книжку читаешь, точно так же могла читать и дома, зачем только я такими трудами сюда выбралась..". Я жутко стеснялась своего тела, равно как и купальника в цветочек, не желала даже перед курицами в нем ходить.

Тем не менее, цикл repeat..until был запущен, и для выхода из цикла мне пришлось, прикрывая руками бледные бока, появиться во дворе в купальнике, с книжкой сказок в руках. Я тотчас же шлепнулась на траву дочитывать.

А в книжке были ведьмы, дурман-трава, болото, подводное царство и куча всякого такого, что в жизни не встретишь, и можно было даже позабыть про то, что на мне цветы нарисованы, т.е. я ими-таки текстурирована, причем не нормальным вариантом цветов, а "детским трикотажиком" каким-то, смешным и дурацким. Опять же, расчесывания ежевечерние – это больно, когда кто-то распутывает тебе длинные волосы; когда сама, все совсем не так. А бальзамов в те времена не было. Еще и супчик на первое обязательно.

В общем, для меня предназначалась куча добра, а я не понимала, выкручивалась и хотела с книжкой посидеть либо в обустроенный "домик" под черемуху пойти. Там у меня были "запасы" – черемуху сушила на подносе, взятом у бабушки, пока ее куры не расклюют, пряник, "украшения" в виде лепестков ромашки, рассыпанных по домику. Вне всяких сомнений, полноценно обустроенное жилье. К тому же, рядом росла ель как из сказок, с кривыми лапками, мощным стволом, душистая вся какая-то.
И почему я маялась от городских прибабахов в виде необходимости загорать, кушать на первое супчик и вообще благонравно сидеть на скамеечке?
Если бы в студенчество меня кто-нибудь кормил супчиками..Но понимание приходит позже.

Поэтому, как только мама уехала обратно, я сразу же объявила:
— А я суп не буду!
А, как только вечером бабушка взялась меня расчесывать, завопила:
— Ай!
Бабушке самой стало больно, и она, приговаривая "потерпи, внученька", расчесала меня гребнем прямо по поверхности волос, заплела косу и отправила спать.
А наутро, когда ушла на покос, оставила мне пяток конфет на подоконнике. Начиналась новая жизнь.

9

Несмотря на то, что жизнь настала конфетно-шоколадная, одним летним утром с наблюдательного пункта моего домика я заметила престранную вещь.

Я знала, что в деревенский магазин завезли жбаны. Да непростые. Большие, блестящие, с яблочками на этикетке и – главное – наполненные повидлом. Магазинное повидло – это не то же самое, что домашнее, оно интересное такое, вкусное..

Так вот, смотрю, бабушка тихонечко так несет в кладовку жбан. С яблочками на этикетке.
— Ай, думаю, бабушка. Жбан, значит, утаила, внучке не дала. Быстренько слезаю со своей черемухи и иду ей все это говорю.
— Да, внученька, да, миленькая, – отвечает бабушка.

Мы с ней торжественно идем в магазин и покупаем еще один жбан повидла. Пять литров. Мне, учуяшей свободу. Теперь я знаю – вкус свободы похож на вкус яблочного повидла в неограниченных количествах.
Я размазываю повидло по хлебу, с этим бутербродом бегаю по деревенским окрестностям, и, как ни странно, от аллергии не валюсь, а, наоборот, загораю, веселею, охотно двигаюсь. На мне старый бабушкин халат, красная косынка, в руках кусок хлеба с повидлом и прут, подобранный на дороге ("вечером за овцами с ним пойду," – важно заявляю я и ставлю прут в углу сеней).
— Ой, какая внучка у тебя хорошая, – говорят бабушке другие бабушки, – не задавулистая, а такая же, как и мы. А то некоторые такие накрахмаленные из города приезжают. Вона, вчера только..
— А знаешь, бабушка, стишок, – говорю я бабушке, когда мы с ней полем лук на огороде.
— Нет, внученька. Сейчас ведро с сорняками отнесу – расскажешь.

Жили-были дед да баба, ели кашу с молоком.
Дед на бабку разозлился – хлоп по пузу кулаком
А бабка не стерпела и в подполье улетела,
А в подполье лимонад – надо бабку в детский сад.

— Что ж ты о бабках так?
— А я сегодня в магазине его рассказала, смеялись все.
— Ай, вот взять тебя кнутом и по жопе.
— Нет такого слова – жопа!
— Мамка приедет – не будет. А пока что – вон кнут висит на двери, в старые времена так детей и наказывали.

Ну конечно же, я знала, что кнут этот не снимали с двери лет так десять, к нему даже вековые слои побелки пристали. А бабушка полет себе лук под ярким июльским солнцем и улыбается своим мыслям. Хотя, конечно же, жарко, мошкара и спина болит. Тяжелый в деревне труд.

А я бегала по деревне со своим прутом и попутно обдумывала вопрос:
— Если я говорю "жопа", а меня все равно любят, значит, меня скоро должны разлюбить?

10

По телевизору все рекламируют один творожный десертик. "Голод застал вас врасплох, а где же ложка? Только наш десертик – с прикрепленной сбоку одноразовой ложечкой." Ну, десертиком творожным нынче никого не удивишь, поэтому основной напор – на ложку. У меня все было не так. Очень уж солидный был десертик. А ложку я брала на кухне.

Просыпалась я часов в десять, когда солнце приходило в мою комнату. Отбивалась от лучей, ворочалась, но они припекали вовсю. И вот уже хлопала входная дверь, в дом заходила бабушка, а следом Мурка проскользала, со звуком "м-р?" запрыгивала ко мне; где-то на улице голосил петух Петя. Ему вторили остальные деревенские петухи (из нашего Пети никто и не думал сварить суп во многом из-за того, что он был солистом, а это – своеобразный предмет гордости).
— Откуда он поет, Света? – спрашивала бабушка. — Не с огорода ли? Дай-ка я послушаю, сейчас он еще раз запоет. (прислушавшись) Точно. От наха-ал. От я ему перья повыдергаю.
Бабушка убегала разбираться с Петей, я выходила во двор, прижимая к себе Мурку, на ходу открывая глаза и приводя волосы в порядок лучшей расческой, которая всегда с собой – пятью пальцами.

— Бабушка! А где у нас чай?
— Бабушка, где же ты?
— Бабушка, ты в кладовке?
— А что ты там делаешь, бабушка?

В кладовке происходило нечто ужасное. Бабушка выливала первый пятилитровый жбан, который не давал мне покоя и занимал мои мысли, прямо в воду!

Тем роковым днем я ушла в магазин за хлебом, совершенно обескураженная увиденным. К тому времени собрались тетеньки, ожидавшие хлебную машину.
И я прямо с порога обиженно:
— А у бабушки было яблочное повидло.
— И что, любимой внучке не дала повидла?
— А бабушка целую банку повидла в воду выкинула!

Я так возмущалась, как можно переводить продукт. А женщины все заулыбались, зашептались и сказали мне:
— Ты так больше, Светочка, не говори.
Такой реакции я не поняла совершенно.

Странные манипуляции с повидлом объяснялось временами, которые стояли на дворе. Я была совсем мелкой и то, что происходило, понимала смутно, но знала – "гнали все". Это было строго запрещено, но как жить в деревне без этого? Думаю, не секрет, что бутылка – это такая валюта. Условная единица. Коня на день взять картошку боронить, сено на тракторе подгрести вместо того, чтобы вручную.
Каким-то образом люди чувствовали – "а я сегодня иду мимо ее дома, а там ти-ихонько, осторожненько так дым выходит, гонит сегодня Марья; если б она баню топила, он бы не так выходил".
Друг друга не закладывали. Но время от времени все-таки приезжала милиция, одну бутылку демонстративно била о ворота, остальные увозила к себе. На экспертизу, конечно же, а вы что подумали?

Вторая особенность времени, стоявшего на дворе – сахара не было. Категорически. Сахар же для такого дела нужен. А тут, всей деревне на радость, яблочное повидло по дешевке появилось в местном магазине. Вот и бросились жители прикупать жестяные жбаны, завезенные в Сибирь откуда-то из Воронежских или Курских садов.

11

Я приехала к бабушке после долгого перерыва лет в тринадцать или четырнадцать. Может даже, чуть-чуть позже. Помню, когда маленькая была – возили каждый год поправлять здоровье, а тут еще новая причина..от мальчика меня удалили. Чтобы дурь прошла. Уже не важно. Прошла.

Я повзрослела, а деревня постарела. Дома почернели, кое-какие стояли заколоченными. Овечек бабушка уже не держала, а пять деревенских коров паслись на поле через дорогу, обмахиваясь хвостами и выбирая места, где больше клевера...

Этому предшествовала долгая, трехсуточная дорога, поезд. Вчера я встречала маму с этого поезда и опять вспомнила. Люди едут, читают газеты, разгадывают кроссворды, носят кипяток, выходят на станциях покупать картошку и ягоды. Стоишь по одну сторону вагона и смотришь – на той стороне – ноги, сумки, лапы, опять сумки, все бегут куда-то..

Люди активно общаются. Некоторые распространяют биологически активные добавки, приборы, корректирующие биополе, наклейки на мобильник от "лучей смерти", показывают, как они спаслись от них, какие они здоровые и румяные – это уже прибабах нашего времени, с аурами и биологически активными добавками, но, если среди соседей попадается нечто подобное, то, как правило, всю дорогу будут корректировать ауру. Ауру обычно корректируют школьные учительницы – пробивные, энергичные тети, демонстрирующие на весь вагон наклейки, за которыми они ездили в Москву.
В той памятной поездке нас сопровождал целый вагон сотрудников фирмы Vision, очень оптимистично пьющих свои таблетки и поющих свои песни под гитару. Мне показали девочку, излечившуюся от моего набора болезней, я на девочку посмотрела, но сказала, что уникальный шанс заполнить анкету использовать не буду, и от меня отвернулись, не особенно скрывая досаду.

Женщины слишком много говорят. Кто из детей сколько раз женился, какие дефекты речи у внучат. Точнее, рассказывают, как правило, один-два человека, но создается такое впечатление, что жужжит целый вагон. Рассказчики вслух предвкушают воссоединение с детьми – большими начальниками, на машине встретят, и сразу в ресторан. Их встречают, мужички как мужички, мы плетемся на метро, а они, вопреки рассказам о том, что сейчас поедут в ресторан, заруливают следом в подземку, и, махнув на прощание рукой, пропадают в людской толпе.

Поезд едет через уральские горы, полуразрушенные, величественные. Время от времени он ныряет в тоннель, и становится темно. Только гирлянда лампочек по бокам тоннеля. Через пару минут опять – поверхность земли и простор. Уральские села, речки, иван-чай вдоль дороги, столбы. Где-то в этих краях (или все-таки ближе к Москве) мы минуем город Гусь-Хрустальный, названный так неспроста. На станции к нам подбегают с наборами фужеров, вазами, хочется что-то купить на память.
Уже после Урала по поезду носят оренбургские платки из коз – серые и белые, парадный вариант. Очень теплые – на первом курсе я сдавала экзамен в насквозь продуваемой аудитории и куталась в козий платок, не стесняясь сверстников-москвичей. Экзамен я сдала на "отлично" – видимо, и тут козы-овцы помогли, люблю я этих животных.

Пол-страны проедешь – впечатлений прибавляется. Но лучше всего выйти из деревенского автобуса на пыльной трассе, спуститься с нее по прорубленным лопатой ступенькам, открыть калитку, пройти, прицепить проволоку обратно на колышек и вздохнуть свободно. А через трассу коровы будут жевать свой клевер и смотреть в нашу сторону, среди них – бабушкина Буська со своими теленком – Мартиком или Мишкой.

12

В последний раз в деревне я увидела бабушку немного по-другому. Наши с ней отношения не поменялись в принципе – только вместо пряников бабушка подсовывала мне водку, настоенную на малине, и удивлялась, что я не пью такой женский напиток – на малине же. Я водку пила один раз в жизни на выпускной, после этого прекратила, едва начав.
На следующий день, когда мама ушла на огород полоть сорняки, бабушка уже поджидала меня с эксклюзивным портвейном "777" и шипящей ("шкворчащей", надо говорить в такой ситуации независимо от учебников русского языка) сковородкой с четырьмя "глазками".
— Вы, москвичи, нежные, – говорит – ну и ладно, в райцентре самую дорогую бутылку купила. И давай вымакивай глазунью хлебушком-то, закусывай.
Ну как было в таком случае не обидеть бабушку? Когда мама окликнула нас с огорода, мы все попрятали и разбежались.
— Что старый, что малый, – осуждала мама – у вас психологический возраст примерно равный.

Не знаю насчет психологического возраста, но, когда мы с бабушкой разыскивали корову, которая не пришла домой вовремя, нам о многом удалось переговорить. Вечерело, мы шли по старой заросшей колее к краю тайги, опасаясь, что Буська уйдет туда, и выкликали ее очень недовольно – если что, в тайгу мы не пойдем, придется просить кого-нибудь из мужчин. Мы прошли мимо старой разрушенной фермы, через крапивные заросли пробрались в само здание посмотреть – может, она на досках разлеглась. Пусто. Досок на полу кое-где не было, помещение было поделено на полуразваленные отсеки. Когда-то бабушка работала здесь, и я смутно помню, как она суммировала колонки надоев в специальной синей тетрадке. Сейчас все было разрушено, и никому дела не было до того, что когда-то сюда на работу ходили люди, ухаживали за скотом, трудились, а в этих отсеках мычали колхозные коровы.
Теперь место было пустое и безжизненное. Аккуратно, чтобы не провалиться в какую-нибудь яму, мы выбрались и пошли к темному лесу и ограде кладбища.

— Ругаемся мы с мамой, – жаловалась я бабушке, как единственному человеку, который может меня понять.
— Строгая твоя мамка, но ты ее слушайся, родителей надо слушаться.
— Ну а что, если она не права?
— Что значит "не права"? У нас такого слова не было.
— Вот она против моей дружбы с одним человеком.
— Она говорит, он не ровня тебе, – ответила бабушка, видимо, уже осведомленная.
— Он деревенский, но ведь ты тоже?
— Я тоже, – подтвердила бабушка, а на следующий день, когда я мазалась кремом, вызвала меня на огород.

— Вот у меня погреб надо вычищать, там кадка с капустой и остатки прошлогодней картошки. Скоро новая будет.
Бабушка проворно спустилась в погреб, набрала целое ведро подгнившего картофеля, поднялась по лестнице и протянула мне ведро – забери. Я перехватила ведро и унесла в мусор, потом вернулась и получила следующее. Через полчаса у меня болела спина, рука, а пальцы были перерезаны ручкой ведра.

— Пойдем руки отмывать, внучка, – сказала бабушка, закончив работу.
— Что, пахнут гнилью, да? А вот для того-то твоя мамка тебя и предостерегает, чтобы ты всю жизнь, как я, с этими котлами не возилась.

Правда, припечатала бабушка результат своей деятельности с котлами словом покрепче, и это настолько запало мне в память, что я сейчас думаю – убеждать меня в том, что мама – не деспот, а очень-очень за меня боится, можно было только таким образом. Правда, энтузиазма во мне не убавилось, но по крайней мере я поняла, что имела в виду моя бабушка.

— Да что ж это такое, куда она повадилась ходить? – негодовали мы с бабушкой, когда Буська опять пропала, – колхозная она и есть колхозная. Рябина умная была, а эта – строптивая девка.
— Я ей прут покажу, – подобрала я на дороге стебель от сухого зонтика.
— Нет, ну почему жизнь так несправедлива ко мне? – продолжила я донимать бабушку, потому что спина и руки уже прошли, а другого просветления для меня не намечалось.
— Что ж ты так убиваешься? – ответила бабушка. – Меня вон за тридцатипятилетнего просватали. Деда твоего.
— Как?
— Так, – передразнила бабушка и, смягчившись, объяснила, – приехали сваты, договорились с отцом, и отдали меня в другую деревню.
— А ты что?
— Ничего. Отец мой был горячий, ох, горячий. Никто против его воли никогда на шел. Вот так, внучка, а я ведь тоже парня любила. И он меня любил. А ты говоришь – горе у тебя. Я беременная уже ходила, помню. Работаю в поле, подходит он ко мне – давай убежим, заберу я тебя, ребенка воспитаем, это ничего. Ой, как я убежать хотела..ой, как я плакала. Не решилась. Строгий больно у меня отец был. А муж мой тоже строгий, и ничего у нас общего не было, он сильно старше.
— А почему твой папка так решил?
— Ну решил и решил, – ответила бабушка – плакала я. Так и жили мы с дедом в этой деревне.

Дедушку я немного помню, он действительно был строгий. В трехлетнем возрасте я сняла статуэтки коней с телевизора и стала катать их по полосатым коврикам в избе. Все думали, он будет недоволен, но он улыбнулся и сказал:
— Подрастай, внучка. Чуть-чуть побольше станешь – и на настоящую лошадь тебя посадим.
У него было несколько лошадей, насильно сведенных в колхоз. Там он и остался работать с ними и все переживал – как там его любимый белый конь, не то Колокольчик, не то Бубенчик, обидят его чужие люди, отвыкнет он от добра и ласки.

Болел дедушка долго, и, когда мы уже ждали автобус, чтобы уехать, поднялся и присел на кровати, через боль. По телевизору показывали юмористическую передачу, он посматривал на экран и улыбался вслед за смехом зрительного зала.
— Последний раз дедушку видишь, – шепнула мне мама, а я ничего не поняла и убежала во двор.
Когда мы добрались наконец до дома, следом за нами пришла телеграмма...

— А парень твой жив сейчас, бабушка?
— В *** живет, овдовел.
— А что ж вы не сойдетесь?
Бабушка промолчала. Видимо, так только в кино бывает, что в старости обрели друг друга, а я – глупая наивная дурочка со своими переживаниями. Бабушка такая добрая, такая ласковая, ее дом – лучший, все для нас, а почему она живет в этом доме? Как она здесь оказалась?

13

Деревня представляла собой одну большую улицу, по обе стороны которой – ряд домов, так в том конце, где был магазин, почта и меня преследовали гуси, никого уже не оставалось. Магазин был заколочен и зарос крапивой. Странным казался ряд мощных, рослых елей на месте, где когда-то был еще один дом. Ели посадила эстонка, сосланная сюда давным-давно. И вообще, в деревне было много народу оттуда, даже название у нее не то эстонское, не то литовское – Кульдорск, что в переводе – золотая долина. "Ссыльные" – говорила бабушка, хотя они давно уже адаптировались и растворились среди местного населения. За что ссыльные, почему? Обьяснения я тогда не поняла. Да и деревня с таким красивым названием вымирала, и только в одну линеечку посаженные ели напоминали о немой эстонке, которой пришлось здесь жить. Ее уже не было, и только деревья шумели на ветру, жили своей жизнью и были совершенно безразличны к человеческим мукам, радостям и самой деревне, которая вскоре исчезнет с географических карт.

Когда бабушки стареют, дети привозят их к себе в город. Бегая по двору, я краем глаза отмечала, что на скамейке возле подъезда появлялись все новые и новые бабушки, вынужденно переквалифицировавшиеся в бабулек, сидели там, разговаривали в пол-голоса, а, когда погода не позволяла, смотрели из окон на городскую улицу. Года через два бабушки куда-то исчезали, зато появлялись новые...

И нам с мамой становилось не по себе. Понятно, что надо ухаживать за бабушкой. Но оторвать ее от земли, продать скот, раздать кошек, перевезти ее на эту лавочку?
— Остается только спросить у самой бабушки, – говорила я.

А бабушка не хотела принимать решений. Я пару раз слышала досаду в ее голосе, мол, возиться с этими котлами всю жизнь, и мне становилось больно. Нынче принято высказывать свое состояние по поводу и без, а бабушка скрывала свое в себе, и, что она думала, оставалось только догадываться. Для нас она была бабушкой, кормящей внуков конфетами, но не стоит забывать, что это – человек с собственными мыслями и чувствами, упрощать, доводить до модели классической бабушки, которая внуков любит больше, чем детей.

Хотя и от мамы, у которой тоже не принято высказывать свое состояние, я слышала мельком – да вот, в своих мыслях жила, мы как-то сами себе были предоставлены, внимания к нам было мало. А мама в дедушку пошла, она у меня волевая, много в жизни добилась. Бабушка говорила – "я боюсь твою мамку, строгая". Она так и характеризовала людей – этот "больно уж строгий", этот поменьше. Хотя у нее чудо как получается окружать себя "строгими" людьми, без них она не может. С одной стороны – да, не дали ей выйти замуж по любви, выдали за "строгого". Но, когда дедушка умер, она нашла себе еще более "строгого" дедушку. И вместе с этим – такая свободолюбивая. Может, поэтому моя мама говорит, что бабушка сама как ребенок?

Пока все думали что-то по поводу бабушки, оказалось, что ей дают квартиру в доме в райцентре. А деревня к тому времени совсем поредела, автобус стал ходить дважды в неделю в шесть утра, и бабушка засобиралась на новое место жительства. Сама.
— Как она оставит наш дом? – расстраивалась мама, – конечно, главное, чтобы ей было хорошо, но наш старый родной дом.
— Так надо, мама, – говорила я в трубку телефона, а у самой на душе скребли кошки.

14

Год назад бабушка уехала из деревни и перебралась жить в райцентр.

От нее стали приходить письма, мол, живу хорошо, с палочкой хожу, правда. Она всегда такой здоровой была, на руках – мышцы, фигура миниатюрная крепкая, ничего не болит. Но какой-то недуг приключился в последние годы – ноги подкосились, и бабушка стала прихрамывать. Это, наверное, оттого, что тяжести таскала.
Говорит, молодые меня "бабушка" нызвают.
А в деревне была "тетя Мария", "Маруся".

— Пойду-ко я подъезд помою, – заявила бабушка на новом месте жительства.
— А другие что, не помоют?
— А молодежь пусть отдыхает – наработается еще за свою жизнь.

— Ой, как хорошо, оказывается, есть вермишельки такие, их кипятком заливаешь – и через две минуты тебе обед..
— Бабушка-бабушка, зачем ты травишься?
— А так тяжело раньше обед было готовить, а сейчас – придумали же люди..
— Бабушка, их давно придумали, а сейчас поняли, что это вредно.
— Ай, все вам, молодежи, вредно, нам, старым, все нипочем.
— Света, твоя бабушка упрямая, скажи ей, только тебя она послушает.
Сижу письма пишу. Что, если нам в Москву банку такой сметаны, как у нее была, да молока от коровки Буськи, а не от стилизованной бабушки из "домика в деревне" – никто бы не болел. А у нас, бабушка, все за натуральными продуктами бегают. А твоя вермишелька называется "бомжпакет". Так что давай-ка ты за молоком, а я тебе к нему кофе пришлю, или сама купи. Да, кофе можно пить, как в рекламе показывают. Только больше одной ложки не клади, слышишь? Ох, нет, видимо, на надо кофе. Чай забеливай, только не "домиками в деревне".

Это я вспомнила байку из деревни, откуда мальчик N. Там внуки бабушке привезли банку растворимого кофе в подарок. Бабушка, не подумав, развела трехлитровую банку кофе и пошла на огород работать. Как там работают? Ужарился под солнцем, подошел – попил воды. Дальше сорняки полешь. Потом опять – воды..Так и упала на грядку.

У бабушки – серая кошка. История появления кошки в ее доме интересная.
У другой бабушки с дедом кошка родила котят, котята подросоли, и по дому стало бегать трое усатых-полосатых существ.

— Возьми, дед, кота и отдай куда-нибудь в хорошие руки, – дала наказ деду та, незнакомая, бабушка.

Дед наказ исполнил – взял одного усатого-полосатого и унес в магазин, "забыл" его там. В магазине появилась моя бабушка. Кота заметила. Поговорив с продавщицей, забрала и принесла домой.
А через неделю продавщица ей шепчет:
— А дед не того кота отнес. Ему сказали – котенка, а он саму кошку-мать забрал. Ой, как бабка ругалась..Прибегали, а я им говорю – ничего не знаю, ушла куда-то.
— А я приношу ее домой, через некоторое время смотрю – в туалет бежит. Я – за ней, а она там на газетке сидит, глазами сверкает.

Вот такая бабушке попалась ученая кошка. Бабушка очень удивлялась, но что поделаешь – раз есть такая дрессировка, пришлось завести кошке стопку газет.
— Нормальная городская кошка, бабушка, – говорю я ей. У нас все кошки такие.

Второй раз удивила уже бабушка. Серая кошка в дверь скребется, раскрываем – кошка никуда не идет. Опять скребется. Ситуация повторяется.
— А, это она, наверное, сэксу хочет – откомментировала бабушка, открывшая к тому времени для себя волшебный мир телевидения.

Так и живут они вдвоем в своей квартире. Проведать старое место бабушка не хочет, говорит, ездила туда – уже чугунные котелки с печки сняли и сдали. Нет, говорит, я свое уже отмучалась, нам тут с кошкой нравится. И телевизор есть. И воду горячую сделают. И вечер для стариков огранизовывали.
Вот так. А для нас – тайга, красота, старый бревенчатый дом, простор.

— А Куколка-то? – спохватилась я, – куда ты такую красавицу дела?
— Отдали ее обратно в Городок. Когда в мешок пихали, она всем руки покусала, плакала...
— А зачем в мешок?
— Чтобы обратно дорогу не нашла.

Пишу эти строки, расстраиваюсь. Такое впечатление, что бабушка порвала все связи с деревней. Собака верная, нельзя так с Куклой, когда ее отдавали бабушке щенком, предупреждали – "смотри, Мария, больно она к людям расположена".

Вот такая получилась история. Про любимую бабушку, красивые места и разные человеческие сложности. Что-то, может, и смешно, что-то грустно. Что-то необычно для тех, у кого бабушки городские, и, может, даже с учеными степенями. Вы читайте, а я пойду на почту за конвертом, писать обычное письмо, ручкой по бумаге. Поговорю с бабушкой про Куклу.

КОНЕЦ

2005

* * * * * * * * *